Category: семья

кибальчиш

Маркизка

Наша котя умерла. Ее звали Маркиза. Ей было 15 лет. Наш разноглазый монстр. Наша своенравная, рычащая на чужих, девочка. Котопес, звали мы ее детстве. Ленивая - жуть. Кусок мяса, упавший со стола, не поднимет. Кошка, у которой после игры была отдышка. Пофигистка. Познавшая дзен и прокрастинацию. Пушистый профессионал, купающийся в лучах солнца, перекатывающийся с боку на бок. Оставлявшая комнату в своих персональных кусочках ваты, тополиный пух - не иначе. Сварливая вредина, урчащая как холодильник, камнем ложащаяся ночью тебе на грудь, или свернувшись комком у ног. Белая, как снег. Воздушная и вроде бы незаметная. Но очень весомая. Член семьи. И сейчас, когда срок вышел, заходишь в родительский дом и сразу чувствуется, что не хватает огромного такого пазла, свидетеля и участника твоего юношества, а для кого-то и детства. Ночью снились остановившиеся часы. А потом Маркизка сидящая на окне в спальне, смотрящая в окно, на море, куда-то в даль.     

 Семья, Личное

кибальчиш

Я. Версия 3.0.

 А у меня пошла вторая неделя холостяцкой жизни. Жена с детьми у любимой и бесконечно уважаемой мною тещечки.
В общем, я в объятьях хаоса. Секс, накротики, рок-н-ролл. Шлюхи, блекджек. Что там еще по списку? Ролтон, колбаса, бухлишко?
За это время я регулярно выходил в клейменную звездами ночь, приучил ортодоксальных семендерских соседей к творчеству Честера Беннингтона, начал писать новый рассказ, несколько раз сдувал пыль с гири, которую тащил домой и матерился как трахтенберг. Работал, работал, гладил и стирал рубашки, работал, работал, гладил и стирал рубашки, ощущал как смердит господство варваров, а потом снова работал. Говорил белке в колесе, что она нихуя не устала. Прощал себе душевную рыхлость. Хвалил себя за стремление остановить планету, чтобы кто-нибудь с нее сошел. Кого-то даже подталкивал. Учился обаянию зла. Волевым участием решил не участвовать в сексистком конкурсе на самого красивого пресс-секретаря. Прыгал, бегал, заходил с козырей, спотыкался на бюрократии. Читал. Оглядывался. Переживал. Матерился. Жил в городе не окаменевшей водки, но раскаленного коньяка. Душные летние сумерки, близорукое время дня.
Семья скоро вернется. Распутный семендерский сатир умрет не родившись. А пока, товарищ Бродский подсказывает что «вечер делит сутки пополам, как ножницы восьмерку на нули». И это, собственно, все что я хотел сказать.
Ах да! Завтра люди, не соблюдающие конституцию, будут праздновать день ее принятия.
И еще! моей младшей сегодня ровно месяц!