кибальчиш

До первой крови

В детстве взахлеб смотрели советский фильм «До первой крови». Если кто не помнит, или еще не смотрел, в силу возраста, или каких-то других причин, то фильм (снятый в 1989 году) рассказывает о пионерском лагере, в котором дети играют в традиционную военно-спортивную игру «Зарница» (не «Повелитель мух» Уильяма Голдинга, но все же). Приз в этой игре — вечерняя прогулка на военно-морских катерах под прожекторами, с ракетами (для советских школьников - предел мечтаний).У всех на плечах бумажные рисованные погоны — главный символ в этой игре. Если противник их сорвет — ты «убит». Во время этой так называемой «войны» между «синими»и «зелеными» мы видим и детскую жестокость, шантаж, пытки, и допрос в лучших традициях психологических триллеров и мальчишеский, до боли знакомый, азарт, который по ходу ненастоящей войны перерастает в жестокость и злость. Дети, знаете ли, так увлекаются, когда подражают взрослым. Мы, помню, потом также рисовали погоны, а потом просто, забыв про них (или было лень) «воевали» двор на двор. В ход шли палки, камни, рогатки, самодельные арбалеты – все было очень серьезно. Рисовали план атаки, карту местности, штаб – и много чего еще, сейчас и не вспомнишь. Кому-то доставалось, и не хило.
Всегда было два лагеря. Красных и синих. Эти два лагеря всегда есть. И даже когда дети вырастают – тоже. Вот мы сейчас, большие, сильные, умные, но разные и тоже в противоположных лагерях. Светском и религиозном, терпимости и нетерпимости, законном и основанном на собственном чувстве «нормальности», мы все разных цветов. Раньше это было плюсом Дагестана, да и теперь плюс, просто одна из сторон, один из лагерей активно атакует и встречает сопротивление.
Республиканская власть ушла в сторону, так что арбитра в этих столкновениях нет. И все будет продолжаться дальше. До первой крови. А после уже будет поздно. Поздно уже сейчас, но все-таки не так безнадежно.
Интересно, что играя в зарницу, советские школьники, заканчивая играть, и срывая бумажные погоны, становились нормальными детьми, без деления на лагеря, продолжали жить обычной жизнью. Дагестанские «лагеря» после «войны» и публичных срывов «погонов» становятся все дальше друг от друга.
Раньше, закончив играть, мы могли остановится. Пофиг на лагеря – друг есть друг, брат есть брат, земляк есть земляк. Сейчас этого понятия нет. Мы другие. Дети наши тоже. Мы не можем остановиться. Мы разучились понимать друг друга. Мы разные, но нас хотят сделать одинаковыми.

кибальчиш

Кипарис

В этом месяце вместо отпуска мне довелось пускать плоты и кораблики по озеру Ак-Гель. Погода была теплая и грела душу, кости, мои ожидания будущего. На этот тепленький октябрь были особенные планы. Но все смешалось, как в доме Облонских, и планы пришлось поменять. Несмотря на всякое, нынешняя осень - это осень, которую мы заслужили. Она прекрасна. Воздух отравлен эндорфинами, экстази, сладкими нотами позднего винограда, мертвыми листьями, морем, утренней тягостью, сырой землей и кофе, пряностями, кухонными туманами, Бродским, сложными вычислениями и словами, ностальгией, и разговорами о том, как все должно быть. Мои записные книжки заканчиваются, цитаты и мысли пишутся на полях, как впрочем, и все самое главное, что происходит в жизни. Музыка, мануальщик, обнимашки младшей дочки, одиночество и семья (странно располагать эти два слова вместе, но все же) - вот все, что спасало этим октябрем. Ругаю себя, бью по рукам, прикусываю язык, пытаюсь остановить взрослые мысли - напоминаю, что старшие мои дети, еще очень малы, они еще дети. И стыдно. И больно. И Каюсь. И понимаю что мы с женой тоже дети - только прожили на этой страшной планете чуть больше. Знаете, нет темы более важной, чем утрата времени. И иногда кажется, что оно если не утрачено, то тратится впустую. И мысли, тоска, ностальгия по прошлому - детству, школе, всему этому беззаботному - все сильнее. Сладкое, невозвратное и кайфовое. Остановится, кивнуть с пониманием и благодарностью и двинуться дальше. Но, это, блядь, так сложно. Поэтому у меня на рингтоне тема из фильма «Interstellar», а в сердце я сею корни свободного и вечно зеленого кипариса. Приживутся ли? Надолго ли? Все эти вопросы из разряда тех, ответы на которые я знать не хочу.

кибальчиш

о жизни и смерти

Дома напротив друг друга, расположенные близко, похожи на поравнявшиеся в открытом море корабли, которые расстреливают друг друга. Вместо корабельных орудий у них - окна, которые светят в темноте и так красноречиво говорят о жизни. Я вижу, как в доме напротив, загорается очередное окно, и на кухне появляется человеческий силуэт, который, судя по всему, пришел грабить холодильник. Он, скорее всего, спокоен и расслаблен, - он дома, он внутри магического круга, он со своей семьей. Уличный фонарь освещает дорогу, по которой время от времени проносятся автомобили. За дорогой - шапки еще зеленых деревьев, которые шумят своими объемами, и закрывают железную дорогу, - о ней напоминает поезд, стучащий своими железными костяшками по рельсам. За железной дорогой - Каспийское море, тяжелое, темное и неспокойное в октябре. Оно чернеет чуть поодаль, и сливается с небом, которое опрокинулось вверх тормашками и дрожит ночными звуками. Вся дагестанская земля, усеянная горными пиками, усталая, как сама жизнь, молчит и слушает эту темную ночь, которая ртутью растеклась повсюду. Земля, в которой днем, так ясно ощущаешь живой ток крови, сейчас просто беспомощна, - ей надо отдохнуть, слишком большой груз, так много людей, так много разных людей, которые ходят по ней. Где-то там, далеко, за сотни километров, высятся башни Кахиба и Гоора, отдыхает от туристов заброшенный Гамсутль, в тишине Ахульго слышатся отголоски былых кровопролитных сражений, по узким улочкам Ботлиха растягивает свои узлы горный ветерок... Странно, ночь венчает день, даёт ему смысл, но пока в соседней мечети звучит очередной азан, маты в спортзалах уже припудрены пылью, а вся республика готовится к бою Хабиба и Конора, я думаю совсем не об этом. Я думаю ни об этой странной ночи. Ни о нашем общем и славном прошлом. Ни об этой грубой уставшей земле. Ни даже о людях в доме напротив, которые уже начали выключать свет и погружать свой корабль во тьму. Я думаю о смерти. Думаю о том, что бывают такие моменты, когда все становится чудовищным, бездонно-глубоким, когда кажется так страшно жить и так страшно умереть. Я думаю о Калимат. Я думаю о Калимат Омаровой. Думаю о тех людях, которые это сделали. Я думаю о Дагестане.

кибальчиш

Стих №1

А если все это специально...

строчки прыгают и буквы падают

если мы внезапно оказались.... потенциально 

людьми без цели... и маяка не видно 

А кто-то думает, что мы еще выстрелим

кто-то ищет в темноте, на пляже, кривой изгиб прилива

а  мы совсем не поступательны 

нам бы зарыться с горкой 

и в два отверстия 

наблюдать как тени прошлого поколения

ищут нас, наполненных смыслом 

ищите, да обрящете? 

нет... нам даже  до себя нет дела 

кибальчиш

Маркизка

Наша котя умерла. Ее звали Маркиза. Ей было 15 лет. Наш разноглазый монстр. Наша своенравная, рычащая на чужих, девочка. Котопес, звали мы ее детстве. Ленивая - жуть. Кусок мяса, упавший со стола, не поднимет. Кошка, у которой после игры была отдышка. Пофигистка. Познавшая дзен и прокрастинацию. Пушистый профессионал, купающийся в лучах солнца, перекатывающийся с боку на бок. Оставлявшая комнату в своих персональных кусочках ваты, тополиный пух - не иначе. Сварливая вредина, урчащая как холодильник, камнем ложащаяся ночью тебе на грудь, или свернувшись комком у ног. Белая, как снег. Воздушная и вроде бы незаметная. Но очень весомая. Член семьи. И сейчас, когда срок вышел, заходишь в родительский дом и сразу чувствуется, что не хватает огромного такого пазла, свидетеля и участника твоего юношества, а для кого-то и детства. Ночью снились остановившиеся часы. А потом Маркизка сидящая на окне в спальне, смотрящая в окно, на море, куда-то в даль.     

 Семья, Личное

кибальчиш

письмо в прошлое

Больше всего, мне тридцатидвухлетнему хочется сказать себе 20-летнему, что там, впереди, ничего не изменилось. 

Люди по-прежнему будут говорить тебе, что стоит говорить, что писать, и что делать. Контроль только возрастет. А ты, неуверенный в себе, вечно сомневающийся будешь страдать и копаться в себе, бунтовать, но внутри себя, тихие внутренние взрывы, вечное недовольством собой, оглядка на человека (-ов) рядом с тобой. Вот что тебя ждет. Эти условности, будут только раздражать. А ты, сопротивляться возрасту и присущему возрасту всем обязателльной мине. А ведь так не хочется. Не хочется быть взрослым на показуху - в одежде, словах, в прочем. 

А может, ты выведешь для себя формулу, проденешь иголку в ушко, и будешь тянуть веревочку – жизнь свою, тихо-тихо будешь тянуть, боясь оборвать, и постепенно станешь счастлив. Может счастье в старости, когда все равно. Старость - это не стрёмно, старость – это почетно. 

Время сжигать мосты,
Время искать ответ,
И менять сгоревшие лампочки...
Время сжигать мосты,
Время искать ответ,
И менять сгоревшие лампочки...
 

Длинная ночь, нервные дни
И в квартире накурено, очень накурено...
И дождь с утра зарядил, и вздох остался внутри,
И мое сердце не выдержит, точно не выдержит...
 

И я живу как в бреду, я просто пытаюсь быть
Я маленький человек, мне нужно куда-то плыть
Мне нужен какой-то свет, чтоб видеть хотя бы сны. 

кибальчиш

Я. Версия 3.0.

 А у меня пошла вторая неделя холостяцкой жизни. Жена с детьми у любимой и бесконечно уважаемой мною тещечки.
В общем, я в объятьях хаоса. Секс, накротики, рок-н-ролл. Шлюхи, блекджек. Что там еще по списку? Ролтон, колбаса, бухлишко?
За это время я регулярно выходил в клейменную звездами ночь, приучил ортодоксальных семендерских соседей к творчеству Честера Беннингтона, начал писать новый рассказ, несколько раз сдувал пыль с гири, которую тащил домой и матерился как трахтенберг. Работал, работал, гладил и стирал рубашки, работал, работал, гладил и стирал рубашки, ощущал как смердит господство варваров, а потом снова работал. Говорил белке в колесе, что она нихуя не устала. Прощал себе душевную рыхлость. Хвалил себя за стремление остановить планету, чтобы кто-нибудь с нее сошел. Кого-то даже подталкивал. Учился обаянию зла. Волевым участием решил не участвовать в сексистком конкурсе на самого красивого пресс-секретаря. Прыгал, бегал, заходил с козырей, спотыкался на бюрократии. Читал. Оглядывался. Переживал. Матерился. Жил в городе не окаменевшей водки, но раскаленного коньяка. Душные летние сумерки, близорукое время дня.
Семья скоро вернется. Распутный семендерский сатир умрет не родившись. А пока, товарищ Бродский подсказывает что «вечер делит сутки пополам, как ножницы восьмерку на нули». И это, собственно, все что я хотел сказать.
Ах да! Завтра люди, не соблюдающие конституцию, будут праздновать день ее принятия.
И еще! моей младшей сегодня ровно месяц!